Диспуты ямабуси и португальца на богословские темы случались нередко, в основном по вечерам, когда ночная прохлада заставляла жаться поближе к костру, а рой искр будил воображение и вызывал повышенное красноречие.
– Христианство можно назвать верой слова… – Ямабуси неторопливо прихлебывал ароматный чай, которому вода из горного потока придавала неповторимый вкус. – Это вы так сказали – «вначале было Слово». Слово – основа ваших богослужений и таинств. Слово – это молитва. Именно благодаря слову ваших проповедников люди обращаются в веру Дзэсусу Кирисито. У нас все по-иному. Вам никто не будет рассказывать о вечном блаженстве, которое ждет приобщившихся к таинствам веры. Зачем? Если есть красивые цветы, то пчелы прилетают сами, если есть прекрасное озеро, то птицы сами садятся на его поверхность.
– Человек по своей природе ленив, глуп и погряз в грехах, – отвечал да Силва. – Наши пастыри просто и доступно объясняют, что такое добро, что такое зло и что такое истина. Для этого и нужно Слово.
– Истина – это слово, придуманное людьми, и оно имеет только тот смысл, который они в него вкладывают. Наша вера не отвечает на вопрос, что такое истина, она отвечает на вопрос, как можно постичь истину. А путей познания истины очень много.
– Цель христианина – спасти свою душу. А в вашей вере главное – достичь какого-то просветления. – Тут португалец поморщился, словно на него пахнуло нечистотами. – Более того – вы вообще считаете, что у человека нет души! С точки зрения нашей веры, это большой грех.
– В вашей вере чересчур большое значение имеет страх человека перед Богом за свои грехи. Но в вечном страхе нельзя быть, это противно человеческой природе. Вы говорили, что человек, который принимает Дзэсусу Кирисито в своем сердце, не боится ничего, даже смерти, ведь все в руках Божьих, даже смерть. Но мы не боимся смерти изначально. Как я могу ее бояться, если знаю, что самое главное во мне не имеет ни начала, ни конца и не может быть разрушено смертью. Именно знаю, а не верю.
– Все это казуистика! – раздраженно ответил да Силва. – Душа в христианской вере тоже вечная.
– Странно…
– Что именно?
– Почему называют вечным то, что имеет начало, но не имеет конца? Получается, что однажды в этом мире появляется душа, которая живет в человеческом теле несколько десятилетий, а затем, уже навечно, уходит в какой-то другой мир, о котором ничего неизвестно. У нас есть другое понятие – ум. Который существует и будет существовать всегда, который не был рожден и поэтому не может умереть.
– А как быть с теми, кто рождается вообще без ума? – насмешливо спросил португалец.
– Все объясняется очень просто. Да, некоторые люди изначально получают все: хорошее здоровье, богатство, прекрасную внешность, добрых и любящих родителей, не прилагая к этому никаких усилий. А у других нет даже шанса выбраться из того болота, в которое они попали при рождении. В том числе и у тех, кто рожден с разными физическими отклонениями. Если все случается по Божьему разумению, то почему люди начинают жизнь в таких неравных условиях? Где справедливость? Вы однажды говорили, что не нужно об этом думать, ведь все в руках Бога. А вот по нашей вере человек сам создает свою жизнь прошлыми мыслями, словами и делами. Так говорил Будда. А еще он сказал: «Если вы хотите знать, что вы делали в вашей прошлой жизни, посмотрите на свое теперешнее состояние, если вы хотите знать свое будущее состояние, посмотрите на свои сегодняшние действия». Человек – творец своей судьбы.
– Получается, что ваша вера отвергает существование верховного существа – Бога?
– Отнюдь. У нас есть много разных божеств.
– Но кто-то же ими управляет! Как я понимаю, ваш Будда – это не совсем Бог. Представляю, что будет с кораблем, на котором нет ни капитана, ни штурмана… Первый же скалистый риф во время шторма – и команда окажется на дне.
Гоэмон слушал эти разговоры, и в голове у него царил сумбур. Он мало что понимал в этих теологических спорах. Юный синоби больше любил, когда португалец начинал рассказывать о морских сражениях, в частности, с японскими пиратами вако, в которых он участвовал. И не только участвовал, но и совершал эпические подвиги. При этом да Силва весьма пренебрежительно отзывался о вако. Мало того, он вообще был невысокого мнения о воинских способностях китайцев и жителей Чипангу. Тогда ямабуси, хитро улыбаясь, однажды сказал:
– Я так понимаю, вы большой мастер меча…
– Ха! – воскликнул да Силва. – Моим учителем фехтования был сам непревзойденный Ахилле Мароццо из Болоньи! Смею заверить вас, я был одним из лучших его учеников.
– Что ж, у вас есть возможность продемонстрировать ваше высокое мастерство. Конечно, мечи будут учебные, деревянные, но это не помеха для настоящего мастера.
– Вы хотите сказать, что мне придется сражаться с вами?! – удивился да Силва.
– Нет, что вы, я слишком стар для таких дел… – (При этих словах Гоэмон едва сдержался, чтобы не рассмеяться.) – А вот мой мальчик, – ямабуси указал на юного синоби, – может составить вам компанию.
– Ваш слуга умеет обращаться с оружием?
Жуан да Силва почему-то утвердился во мнении, что Гоэмон не только находится в ранге ученика, но еще и прислуживает старику. Собственно говоря, почти так оно и было. Обязанностей у подростка и впрямь хватало. Он носил воду, заготавливал дрова, разжигал костер, готовил заварку, долго и тщательно перетирая сухие листики зеленого чая, убирал в пещере, чинил ветхое рубище горного отшельника и при этом постоянно низко (как казалось португальцу – униженно) кланялся старику.
– Немного, – снова улыбнулся старец, словно не заметив, что идзин оскорбил Гоэмона, назвав его слугой. – Надеюсь, вы сможете научить его некоторым приемам.
«Скорее проучить…», – надменно подумал да Силва; он действительно хорошо владел холодным оружием, что не раз доказывал в сражениях.
У ямабуси имелись боккены разных размеров; на этот раз он вручил португальцу и Гоэмону деревянные мечи, в точности повторяющие размеры и очертания самурайской катаны.
– Ну-ка, ну-ка… – Португалец несколько раз с видимым удовольствием махнул деревяшкой, разминая предплечье. – Годится.
Он нависал над Гоэмоном, который принял низкую стойку, как гора.
– Начнем? – спросил да Силва.
– Да, господин, – с подчеркнутым уважением ответил подросток.
Едва он это сказал, как португалец обрушил на него вихрь ударов. Казалось, что против такого напора никто не может устоять, тем более щуплый подросток. Жуан да Силва и впрямь владел мечом весьма недурно, отметил про себя Гоэмон. Но разве мог европеец, тем более не сухопутный ратник, а моряк, для которого упражнения с мечом – не насущная необходимость, а в больше мере забава, сражаться наравне с ниндзя, которого приучали владеть разнообразным оружием едва ли не с колыбели?
